Рассвет на немецкой земле

Еще не совсем рассвело и было по-утреннему сумеречно, когда я отправился искать наши полки, которые за ночь обычно уходили вперед. Приблизительно зная общее направление наступления, я, где можно, сокращал дорогу и довольно скоро увидел впереди около взвода наших залегших, рассыпанных по пригорку солдат. Перед ними темнел густо заштрихованный ветвями деревьев фольварк. Как видно, там засели немцы, и наши приостановились, чтобы организовать атаку.

Я обрадовался, что быстро нашел своих, и еще тому, что сумею увидеть эту маленькую атаку своими глазами и опишу ее в газете доподлинно, с реальными жизненными деталями. Журналист, да еще начинающий, почти всегда думает о том, как он будет описывать увиденное, и заранее подбирает для этого какие-то наиболее точные и выразительные, по его понятиям, образы. Здесь у меня промелькнуло и запомнилось такое сравнение: люди лежали на пригорке, словно крупные зерна, посеянные прямо по весеннему снегу.

Кругом было на редкость тихо, но многократно ученый, я предусмотрительно спустился в ложбинку – по ней безопаснее идти и в ней, пожалуй, может оказаться командирская ячейка управления. Я только боялся, что ракета на атаку взлетит раньше, чем я доберусь до командира. Надо прибавить шагу.

Но ракета не взлетала, и меня уже начинала смущать неестественно затянувшаяся тишина. Уже пора было кому-нибудь выстрелить, матюгнуться, бросить гранату …Мне подумалось, что немцы, чего доброго, давно убежали из фольварка, а наши, пока готовилась атака, уснули прямо на снегу, измотанные беспрерывными боями. Уснули командир и телефонист. Уснули все. И некому их разбудить… Может быть, я окажусь первым, кто их поднимет.

«А ну-ка, братцы, подъем – вперед!»

Утро было тусклое, насыщенное весенними испарениями, как бы не вполне реальное. Одинокому человеку в такое утро, да еще и в чужом притихшем поле, всякое может подуматься и померещиться. Тут он и сам поможет себе что угодно нафантазировать… Но все яснее проступала здесь и та жутковатая реальность, от которой хотелось бы уклониться больше, чем от любого видения.

Лощинка вывела меня прямо к пригорку. Ни командира, ни ячейки управления нигде не виделось, разумеется. И не было на всем свете человека, способного поднять, разбудить этих навеки уснувших солдат. Они теперь никого не слышали, никому не подчинялись, ни на какие слова не отзывались. Их атака застыла, почти окаменела, превратилась в своеобразный печальный памятник самой себе. Они были действительно как зерна, посеянные прямо по снегу, в преддверии наступающей весны.

Я начал зачем-то считать их, но устыдился и, суеверно огибая это человеческое поле, побрел дальше – искать живых.

И еще я подумал здесь и увидел отсюда, как где-то, очень далеко позади, на нашей русской земле, столько же русских женщин бросились грудью на колкий весенний снег. Царапают его руками. Прожигают до земли слезами… Их дети стоят рядом и, мало что понимая, плачут лишь потому, что плачут матери. И до конца дней своих при слове «папа» эти ребята ничего не смогут вспомнить, кроме этих общих слез…

А мы говорим, что войны кончаются.

Оставьте комментарий